Владимир Байчер: Я бы хотел реализовывать свои творческие замыслы только в Мелихове

Прочитано 1114 раз
Оценки:
(43 голосов)

Владимир Байчер - известный режиссер и педагог, декан режиссерского факультета ГИТИСа. Он ставил спектакли во многих театрах России и других странах, но все же главным делом своей жизни считает именно Мелиховский театр «Чеховская студия». Он создал театр по инициативе Генерального директора Музея-заповедника Константина Бобкова в 2006 году. Здесь главный режиссер  поставил несколько интереснейших спектаклей по пьесам и прозе А.П. Чехова: «Медведь», «Дуэль», «Барыня», а также спектакль «Добрый вечер, папа!» по пьесе А. Вампилова «Старший сын».

21 мая в 22 часа в ходе акции «Ночь музеев» «Чеховская студия» откроет фестиваль своей нашумевшей премьерой прошлого года – пленэрным спектаклем «Чехов. Чайка», созданным Владимиром Байчером в творческом содружестве с известным художником-сценографом Владимиром Аншоном. Премьера состоялась в прошлом, трижды юбилейном году, когда Россия отметила 155-летие А.П. Чехова, 75-летие Музея-заповедника «Мелихово» и 120-летие пьесы «Чайка». Мы встретились с Владимиром и поговорили о его творческой судьбе и истории Мелиховского театра, а также о многом другом.


О ФИЗИКЕ И ЛИРИКЕ, КРАЕУГОЛЬНЫХ КАМНЯХ И ЛИЦЕДЕЙСТВЕ

Владимир Григорьевич, поскольку вы в своих прошлых интервью практически не рассказывали о себе, позволю начать с тривиального вопроса: как в вашу жизнь пришел театр?

Вообще-то по своему складу характера я – технарь. Закончил физико-математическую школу и после этого, естественно, ни о чем другом, кроме технического вуза, не помышлял. Поступил на факультет технической кибернетики и автоматизации химических производств в МИХМ – Московский институт химического машиностроения, который закончил через пять с половиной лет, защитив диплом по системам автоматического контроля производства. Но параллельно занимался любительским театром. Мы с Татьяной Федюшиной создали театр, который просуществовал больше шести лет. Я стал пробовать себя как режиссер и мне это чрезвычайно понравилось. Первый спектакль – «Я дворянин с Арбатского двора» - был поставлен по прозе, стихам и песням Булата Окуджавы. Он благословил этот спектакль.

Владимир Байчер

Как театральная «бацилла» развивалась в вашем организме дальше?

Я всегда был театралом, ходил на все премьеры, видел спектакли Ефремова, Эфроса, Любимова и многих других выдающихся режиссеров, ездил в Ленинград на спектакли Товстоногова. Ну а после того, как попробовал себя в режиссуре, стал читать профессиональную литературу, и театр меня увлек окончательно. В результате в 1988 году я поступил в ГИТИС на режиссерский факультет на курс Леонида Ефимовича Хейфеца. Вообще, в тот год набор в ГИТИСе был очень мощный. На дневном отделении было два курса: один вел Л. Е. Хейфец, другой – П.Н. Фоменко. (Из его курса впоследствии родился театр «Мастерская П. Фоменко»). А на заочном факультете курс набрал Анатолий Васильев. Вот такая удивительная компания собралась тогда в ГИТИСе.

Можете ли вы сформулировать те «краеугольные камни», которые легли в основу вашего режиссерского мышления и практической работы? Кто конкретно повлиял на вас в профессиональном плане?

В первую очередь меня сформировала школа, т.е. режиссерский факультет ГИТИСа. Фундаментальные основы профессии в меня заложили мои прекрасные педагоги, мастера курса: Л.Е. Хейфец, О.Л. Кудряшов и Н.А. Зверева. Я им доверял полностью, но спорил с ними и даже боролся. Но через отрицание, преодоление и конфликт, я познавал суть профессии. Также моей школой были впечатления от спектаклей лучших российских и зарубежных режиссеров, которые мне удалось посмотреть. И третья составляющая – это любовь к чтению. Я всегда очень много читал и продолжаю это делать до сих пор. И все то интересное, что мне попадалось в книгах, я записывал в свои записные книжки.

Вы сразу решили, что будете режиссером? Вас никогда не привлекала актерская профессия?

Я, естественно, пробовал себя в качестве артиста, и мне это было интересно. Если было нужно, я учил текст и шел на сцену. Но никогда не испытывал от этого настоящего куража. А вот когда на сцене играют актеры, с которыми я работаю, я испытываю огромную радость. Ну и все же, как режиссер, я просто обязан уметь что-то показать актерам. Это происходит довольно часто. Я люблю это делать.


О ЛИДЕРСКОЙ ЗАКВАСКЕ, РЕЖИССЕРСКОЙ ПОХОДКЕ И РАЗГОВОРЕ «С ВЫСШИМ»

Режиссер – профессия лидерская. Совпадает ли это определение с вашим характером? Вы по своей натуре лидер?

Я по своей человеческой природе не могу быть вторым. И это не какое-то болезненное самолюбие или сверхамбиции. Я – человек вполне коллегиальный, люблю советоваться, выслушивать чужие мнения и довольно часто соглашаюсь с противоположными позициями. Но когда понимаю, что могу сделать что-то лучше, чем кто-то другой, то беру бразды правления в свои руки. Не хочу сказать, что всегда знаю, как надо делать. Но опыт показывает: когда я за что-то брался, то это получалось. Поэтому в моей трудовой книжке все записи связаны с руководящими должностями. Так уж сложилось, так я привык.

Байчер

Один ваш коллега по цеху сказал мне как-то, что режиссерский почерк – это как походка человека. Он дан свыше, и изменить его невозможно. Вы согласны с этим? Или, может быть, режиссерский почерк можно сформировать самому?

Нет, нельзя! С этим надо родиться. Можно и нужно обучаться каким-то приемам, ведь режиссура – это ремесло. Но, как писал мой любимый Михаил Чехов, комментируя свой метод существования актера в профессии, что какими-то его приспособлениями и элементами надо пользоваться тогда, когда человека не посещает вдохновение. А когда оно посетит, отбросьте все методы и занимайтесь тем, что вам подсказывается свыше. И в режиссуре точно так же. Ты можешь быть теоретически и технически оснащен, но вдруг изнутри начинает «переть» что-то, что связано со строением твоей души, то есть, твоя творческая сущность.

Петр Наумович Фоменко (светлая ему память!) говорил, что иногда у актера на сцене происходят озарения, и в эти моменты он как бы «говорит с Богом». Бывает ли такое у вас?

Я без этого не смог бы поставить ни один свой спектакль.


О СОРЕВНОВАТЕЛЬНОМ ДУХЕ И ТЕАТРЕ НА СЕЛЕ

Приступая к той или иной постановке, думаете ли вы, что непременно должны быть не похожи на других режиссеров?

Нет, никогда не думаю. Надеюсь, что я не похож. Но я никогда не хотел делать спектакли, похожие на чьи-то. И не похожие на других тоже не хотел. Даже если мне кто-то говорит, что тот-то сделал что-то похожее, я отвечаю, что это не имеет никакого значения. Все равно мы сделали по-разному. Мне интересно решать какие-то творческие вопросы в привязке к сегодняшнему дню, к конкретному месту и конкретному театру. Постановка спектакля – это разговор с актерами, а через них – со зрителем. А все вместе – это разговор с чем-то Высшим. Обычно поначалу я вообще не знаю, как буду делать спектакль. Внутри начинается какая-то вибрация, в результате которой и рождается точная мысль.

Байчер

Но какое-то чувство соревновательности, наверное, все же возникает?

Мне кажется, что это вообще свойственно режиссерам. Когда я смотрю какие-то спектакли хороших режиссеров, то думаю: «Это здорово! Но как бы его обогнать!? Как сделать круче!?» Но ведь в этом нет нездоровых амбиций, это тебя подхлестывает, мобилизует творческие силы.

Долог ли период вынашивания какой-то театральной идеи? Т.е. много ли времени проходит между задумкой поставить спектакль и началом работы над ним?

По-разному. Например, «Чайку» в Мелихове я задумал четыре года назад. И долго жил с этой мыслью.

Вы много ставили в разных театрах страны и мира и могли бы спокойно продолжать быть «свободным» режиссером. Но вдруг решили возглавить Мелиховский театр, хотя, наверное, знали, что это принесет вам не только творческие радости, но и хлопоты и заботы. Почему вы пошли на это?

Я всегда хотел иметь свой театр. Такие амбиции, на мой взгляд, оправданны. Во-первых, потому что хорошо знаю театральную кухню. Я много чего умею делать в театре и руками, и головой. Я понимаю строение театрального здания (в прямом и фигуральном смысле слова). Поэтому моей мечтой было руководить театром, определять в нем репертуарную политику и ставить там все, что я хотел бы. И когда появилась возможность создать театр в Мелихове, то я бросился в этот «омут» очертя голову. Хотя надежда на успех была довольно призрачная. Потому что было непонятно: кому нужен театр на селе в 50 км от Москвы. Кто туда поедет? Ведь в те годы не было такого туристического потока, как сейчас. А в первые два-три года эти вопросы оставались актуальными. Сейчас театр окреп, зрители на спектаклях всегда есть.

Я бы хотел реализовывать свои творческие замыслы только в Мелихове. Объясняется это тем, что у труппы, которая собралась в Мелихове большой творческий потенциал. Мы работаем над самым разным – и по форме, и по сути – материалом, пытаемся говорить со зрителем на разных театральных языках. Актеры труппы, на мой взгляд, талантливы, разносторонни и «размяты» в театральном смысле.

С актерами Чеховской студииС актерами Чеховской студии


О «КОМБИНАТЕ ИСКУССТВ», БОЛЬШИХ ПРОСТРАНСТВАХ И НИНЕ ЗАРЕЧНОЙ НА ПЛОТУ

Вы в течение года были главным режиссером Театра киноактера. Дал ли вам что-то этот год в творческом плане, успели ли вы сделать там что-то интересное? Не относитесь ли вы к этому периоду, как к потерянному времени?

Я ни к одному периоду своей жизни не отношусь как к чему-то потерянному для меня. Мне ни за что не стыдно! Все, что со мной происходило, - это правильные дорожки моей жизни. Год работы в Театре киноактера дал мне огромный опыт. Во-первых, я поставил два, на мой взгляд, вполне приличных спектакля. Кроме того, опыт состоял в том, что я попал в большой «комбинат искусств». Мне в нем было очень любопытно. Мелиховский театр – это камерный творческий организм, здесь все близки друг другу. А там – огромный театр с соответствующей труппой, в которой немало звезд. Там большой штат других работников, громадный репертуар, две сцены... Пришлось всерьез разбираться в этом изрядно запущенном «хозяйстве». Я лез везде, изучил все уголки этого театра. Приводил творческих людей, замышлял перемены, реформы. Но по разным причинам не вышло.

То есть, если Мелиховский театр когда-нибудь обретет новое большое здание и соответствующую сцену, то вам будет не сложно руководить таким «производством»?

Трудно что-то предугадывать. Но могу сказать одно: я люблю большую сцену! Мечтаю, чтобы декорации были высотой метров двадцать, а сцена шириной с футбольное поле. Такие масштабы - это же очень интересно!

Но вам ведь не так часто приходилось работать в таких больших пространствах?

Да, не часто. Но все же ставил. Кстати, интересно, что все наши камерные мелиховские спектакли на гастролях прекрасно переносятся на большие сцены. Например, со спектаклем «Добрый вечер, папа!», который мы дома играем в небольшом пространстве нашего «Театрального двора», мы ездили в Липецк. И он был замечательно сыгран в Липецком драматическом театре им. Л.Н. Толстого в большом зале, который вмещает 700 зрителей. Моя любовь к большим пространствам стала причиной того, что я занялся пленэрными спектаклями. Это произошло не только потому, что я придумывал какие-то «авангардные» театральные решения. Просто мне нравилось, что это огромные сценические объемы! Что в качестве декорации у меня работает парк! А когда Нина Заречная плывет на плоту по пруду, и расстояние между ней и зрителями составляет 30 метров, то я испытываю режиссерский драйв!

Нина ЗаречнаяНина Заречная


О «ЧЕХОВСКОЙ СТУДИИ», РАЗВЕДКЕ БОЕМ И СКОТНОМ ДВОРЕ

Давайте подробнее поговорим о том, как создавался и формировался ваш театр. С чего все начиналось?

Началось все с того, что директор Мелиховского музея-заповедника Константин Васильевич Бобков предложил мне подумать о создании в Музее театрального центра, который включал бы в себя разные направления деятельности: организацию фестиваля, учреждение театральной школы и создание собственной профессиональной труппы. Сначала эта идея показалась мне абсолютно утопической. Во-первых, потому что это село. Несмотря на то, что оно называется Мелихово и связано с именем великого писателя. Создание театра казалось нереальным и с чисто организационной стороны. Здесь не было никакой инфраструктуры, специалистов в разных отраслях театрального дела. Но потом выяснилось, что в реализации этой затеи заинтересовано большое количество людей, в том числе, областных руководителей культуры. И мы, засучив рукава, стали обустраивать в музее театральную жизнь. На первых порах было очень трудно. Стало понятно, что музей и театр – это две совершенно разные структуры, которые с трудом сосуществуют друг с другом. Поначалу музейные работники относились к нам как к бандитам с большой дороги и варварам, которые ходят, топчут мемориальную землю и занимаются вандализмом. В конце концов, все поняли, что театр необходим, и что наши спектакли стали приносить дивиденды – не материальные, конечно, а духовные, творческие. Люди стали приезжать в музей, чтобы смотреть наши спектакли. Мы придумали такую акцию как театральные субботы, когда театр играет разные чеховские произведения в течение всего дня. И для музея оказалось немаловажно, что в нём наряду с архивными материалами появилось такое живое дело как театр. Уникальность нашего театра состоит еще и в том, что основу репертуара составляют произведения одного автора – Антона Павловича Чехова. Но театр был создан по сути дела «с нуля». В Мелиховском заповеднике не было никаких условий ни для репетиций, ни для спектаклей.

Вы имели солидный опыт постановок в разных городах и странах. Тем не менее, в Мелихове вы начали свою творческую деятельность осторожно, «дебютировав» спектаклем по знаменитой чеховской пьесе-шутке «Медведь». В одной из наших прежних бесед вы назвали этот спектакль «разведкой боем». Почему надо было начинать «разведкой» и не полномасштабными «боевыми действиями»?

Когда мы затевали театр, было не понятно, насколько эта идея реализуема. У меня порой опускались руки, и казалось, что это «поднять» невозможно. Конечно, задумка была красивая. Но будет ли театр иметь зрителя, прокат, прессу, оставалось непонятным. Кроме того, театр, который возник в чеховской усадьбе, по определению должен был претендовать на особое понимание и трактовку произведений А.П. Чехова. Поэтому было понятно, что мы должны начинать скромно. Было бы самонадеянно заявлять: мы - особые, живём в чеховской усадьбе, дышим его воздухом, запросто заходим в его дом и поэтому сейчас покажем, как надо ставить и играть Чехова! Мы должны были быть особо деликатными. Наш «Медведь» стал попыткой прочитать пьесу не как шутку, а как историю двух одиноких людей. Я очень люблю эту пьесу и считаю ее одним из лучших чеховских произведений. Это, без сомнения, маленький шедевр! В старом русском театре часто перед большой, серьёзной пьесой для «разогрева» зрителей игрался какой-нибудь водевиль. Если бы меня попросили найти пьесу для «разогрева», например, перед «Вишнёвым садом», то я выбрал бы именно «Медведя». Эти пьесы объединяет тема разрушения и потери дома и безвыходности положения персонажей. Любовь героев «Медведя» возникает не потому, что они кокетничают и завлекают друг друга. Она вырастает из схватки, которая вполне может закончиться трагически. И для того, чтобы сыграть эту пьесу, требуется невероятная актерская энергия! Я был очень рад, когда появилось несколько артистов, которым это тоже стало интересно и которые пошли в этом азарте до конца. Ну и, в конце концов, хотелось понять: будет ли кто-то смотреть в маленьком мелиховском зальчике спектакль, в котором заняты три актера?! И когда через некоторое время «Медведь» стал пользоваться большим успехом и нас стали просить играть как можно чаще, мы поняли, что такой театр возможен! Так что началось все с двух стульев и двух пистолетов.

Сцена из спектакля МедведьСцена из спектакля Медведь


У вашего театра до поры, до времени не было своего «угла». Но в 2010 году вы получили удивительное театральное здание – мощный бревенчатый сруб. Как это произошло?

В 2010 году к юбилею А.П. Чехова было принято решение о восстановлении на территории музея-заповедника хозяйственных построек. В том числе, этого бревенчатого сруба, о котором вы сказали. Кстати, он в прежние времена служил скотным двором. В этом срубе после реконструкции планировалось проведение различных выставок. Я шёл мимо этого бывшего скотного двора, заглянул туда и понял, что нахожусь в театре! В этой огромной избе, где ещё не было пола, я «увидел» сцену, порталы и даже закулисное пространство: вестибюль, туалет, гримёрки. Надо отдать должное генеральному директору музея К.В.Бобкову, который, несмотря на утверждённый проект выставочного помещения, разрешил отдать его под театр. Внутреннее пространство было полностью перепланировано для наших нужд.

Владимир Байчер с отцомВладимир Байчер с отцом


«АКТЕРЫ, ПРАВЬТЕ РЕМЕСЛО!»

Как собиралась ваша труппа?

Труппа формировалась постепенно и не очень просто, поскольку особых «манков» для актёров не было. Приглашая того или иного артиста, я говорил ему, что он или она приезжают по сути дела «на целину». Кто-то отказывался и уезжал восвояси, но многие - в основном мои ученики - оставались. Их можно назвать настоящими энтузиастами, потому что статус театра поначалу был не очень понятным, да и зарплата невысокой. Тем не менее, они стали ядром нашей нынешней яркой, сильной, своеобразной команды, которая способна сыграть практически всё: от камерной пьесы или инсценировки до крупного драматического произведения.

Наблюдая довольно близко ваших артистов на сцене и вне ее, не могу не сказать о том, что ваша труппа замечательна! Такое впечатление, что вы, как опытный ювелир долго и скрупулезно собирали брильянты, которые, в конце концов, составили прекрасную диадему. По какому принципу вы отбирали артистов?

Могу сказать, что мне не интересны такие люди, которых англичане называют «brilliant actors», т.е. блестящие актеры. Для меня артист – это сложно устроенный человек, в котором его актерские таланты составляют лишь небольшую часть его бытия. Мне интересен многообразный человек, который может не только более или менее талантливо произносить чужие слова со сцены. У нас в труппе есть люди, которые пишут стихи, занимаются музыкой, в частности, джазом. Есть художники и киноманы. И меня эти их увлечения очень интересуют. С другой стороны, я всегда пытаюсь определить в актере его человеческие качества и этические жизненные начала. Я не приемлю хамства, вранья, жлобства. Конечно, за почти десять лет в театре было всякое. И какие-то артисты из театра уходили, не выдерживая высокой планки сложившегося отношения к делу и к партнерам. Но я всегда в этих случаях старался быть открытым и откровенным. И третье, о чем хочу сказать, говоря об артистах, это чисто профессиональные качества: я не люблю артистов на амплуа. Артисты, на мой взгляд, должны быть разноплановыми, уметь сыграть самые разные роли. Мне нравится, когда молодая и красивая актриса не боится быть смешной и даже уродливой. Когда артист не боится пойти в другую сторону, попробовать сыграть что-то совершенно ему не свойственное. В нашем театре артисты именно такие, они умеют играть полярно противоположные роли.

Сцена из спекаткля Сцена из спекаткля "Дуэль"

А если говорить о сугубо профессиональных качествах, вы сразу видите в человеке «вашего» актера?

Это происходит всегда по-разному. Например, когда меня познакомили с одной из наших ведущих актрис Натальей Беляевой, которая сейчас играет у нас много и интересно ,я понял, что она замечательная артистка и что я очень хочу с ней работать. Она предложила что-то показать, но для меня это было не так важно. Я иногда больше понимаю об артисте и человеке просто по разговору с ним или с ней, чем по показу. Иногда актер что-то показывает, и это производит ужасное впечатление. А на самом деле он оказывается талантливым человеком. Бывает и наоборот: меня иногда даже отпугивает какой-то очень хороший показ. Поэтому я больше доверяю общению и своему чутью.

Для каждого режиссера важно, чтобы актеры его понимали, были с ним «на одной волне». Что значит для вас понятие «свой артист»?

Если я прихожу на репетицию, что-то предлагаю артисту, и он понимает и готов попробовать то, чего я от него хочу, это и означает, что мы находимся на одной волне. И что артист «свой». Если руководствоваться этим критерием, то все актеры, которые работают сейчас в театре – это «мои артисты». Кроме того, я понимаю, что артисты мне верят, понимают меня и хотят работать со мной. Для меня такая серьезная, взвешенная и сдержанная поддержка очень важна. А вот подобострастного заглядывания себе в глаза я очень не люблю.


О ТАЙНАХ РЕМЕСЛА, НАСТОЯЩЕЙ СВОБОДЕ И СПЕКТАКЛЕ «В КОРОБОЧКЕ»

Теперь поговорим о ваших профессиональных секретах. Я не раз присутствовал на ваших репетициях, разговаривал с артистами и удивлялся вашим методам работы. Приходилось слышать от артистов такое: «Мы с Владимиром Григорьевичем сделали эту роль с двух репетиций!» И я понял, что вы используете какую-то особую «методу» работы, зажигая и заражая своей идеей артиста. И, при этом, не «мучаете» его бесконечными, скрупулезными репетициями. Раскройте тайну, пожалуйста!

Многие режиссеры обожают сам процесс репетиций. Для меня репетиция – это часть моей жизни. И она по времени – не самая большая. У меня есть много других важных дел и обязанностей. Поэтому признаюсь честно: я не очень люблю долго репетировать. Предпочитаю сделать за одну репетицию то, что можно было бы растянуть на десять. Считаю, что если ты понимаешь, что ты хочешь сделать, а актеры понимают тебя, то полноценный спектакль можно поставить за 5-6 недель. Один из главных залогов успеха – это твоя готовность что-то сделать и правильное распределение ролей. И тогда ты, кинув актеру какую-то мысль или что-то показав, видишь, как это в нем начинает «бродить». И этого для меня вполне достаточно. В дальнейшем ему надо сказать несколько уточняющих фраз, и он уже будет готов это сыграть! Т.е. основное время приходится тратить на то, чтобы вместе понять, чем и как мы занимаемся. Если мы это понимаем, то возиться долго не надо. Я редко репетирую больше трех часов в день. Честно говоря, мне важнее то, что происходит с артистами между репетициями. Потому что на репетиции человек не в силах охватить тот объем работы, который он должен сделать, работая над ролью. И он продолжает это делать в своей обычной жизни. Поэтому важно на репетиции дать ему толчок, импульс к движению. И я всегда заканчиваю репетицию словами: «Ты подумай вот над этим!»

Я заметил, что на тех репетициях, на которых мне удалось присутствовать, вы сами преображаетесь, испытывая какой-то необычный драйв. Это актерское перевоплощение или режиссерский метод?

Нет. Думаю, что в эти минуты я просто попадаю в пространство пьесы. Если я люблю пьесу и чувствую ее, то испытываю невероятное наслаждение, когда переношусь в ее мир. И это приносит не просто чувство удовольствия, а настоящую с в о б о д у ! Вот тогда и возникает «разговор с Богом», о котором говорил незабвенный Петр Наумович Фоменко.

С художником Владимиром АншономС художником Владимиром Аншоном

Булгаковский Максудов видел свою пьесу в коробочке, в которой ходили и жили герои его произведения. А ваши спектакли тоже рождаются сначала в вашей голове или создаются постепенно методом проб и ошибок?

Нет, в «коробочке» я их не вижу. Пока я не выйду в пространство, где будет играться спектакль, я не могу сочинить мизансцену. Эпизод спектакля создается на репетиции. А то, что касается коробки сцены – это узнается только на месте. И это очень вдохновляет. Я в связи с этим вспоминаю фразу Бергмана о том, что он всегда восторгался видом зачехленных кресел в зрительном зале. И я тоже ужасно люблю пустой театр, сцену... На меня это производит магическое воздействие. Я довольно хорошо разбираюсь в эскизах и макетах, которые делает художник, и мне нравится конструировать пространство в макете. Но никогда не знаю, как в этом пространстве будут действовать живые артисты. И только когда актер выходит на сцену, я начинаю понимать, что он должен делать. А заранее придумывать пространство и мизансцены не могу. Это, мне кажется, рождает какой-то умозрительный театр. Я мизансценирую спектакль за 2-3 дня до премьеры. Честно говоря, я вообще не люблю слово «мизансцена». Она должна возникать в процессе работы. Так произошло с «Чайкой». Мы вышли на природу Мелихова за две недели до премьеры, и только тогда стало ясно, как мы будем располагаться в пространстве. И я не беспокоился по этому поводу. Потому что знаю: если пространство придумано хорошо (а «Чайка» была придумана художником Владимиром Аншоном превосходно), то не будет никаких проблем. Разница между хорошим и плохим художником в том, что первый придумывает пространство так, что из него «прёт» энергия. А во втором случае никакая даже самая изобретательная мизансцена не поможет.

С Генеральным директором Музея-заповедика К. БобковымС Генеральным директором Музея-заповедика К. Бобковым

Меня удивило, как однажды на репетиции «Чайки» на мелиховском пруду на просьбу актера разрешить во время спектакля «погулять» по понтонному плоту и тем самым нарушить первоначально «утвержденную» мизансцену, вы сказали: «Пожалуйста!» Но разве установленная и отрепетированная мизансцена – это не закон для артиста?

Я считаю: главное – это то, что происходит с человеком изнутри. Если он чувствует, что ему надо для оправдания какого-то своего действия пробежаться, лечь или запеть, я не возражаю. Я никогда не упрямлюсь и не настаиваю на своей мизансцене! Я очень увлечен работой над пластикой актера и пространства. Но для меня это никогда не шло от внешней формы.

А вообще вы упрямый режиссер? Если вы, несмотря на свою толерантность в области формы, уверены в какой-то позиции, то отстаиваете ее?

Часто бывает так, что актеры предлагают мне какое-то решение, кардинально отличающееся от моего. Зачастую я сразу понимаю, что оно менее удачно, чем мое. Хотя бы потому, что я очень хорошо знаю материал и много думал над ним. Но я не настаиваю, а предлагаю попробовать их вариант. Пробуем, но, в конце концов, возвращаемся к моему. Ведь природа артиста такова, что ему надо реализовать какое-то свое желание, которое не всегда разумно. А иногда актер предлагает такое, до чего я бы не додумался. И тогда я с радостью принимаю его сторону и говорю, шутя, что вот он это придумал, а режиссером все же буду числиться я!

Антон Чехов


О ЧЕХОВЕ АНТОНЕ ПАВЛОВИЧЕ

Как вы думаете, требуют ли произведения А.П. Чехова каких-то особых режиссерских и актерских подходов?

Я считаю, что Чехов – это нечто особенное, из ряда вон выходящее. Уверен, что мы еще до сих пор не понимаем, что такое Чехов. Его пьесы и проза требуют не просто особого способа игры. Это, безусловно, так. Но дело в том, что этот способ удается реализовать на сцене очень немногим, практически единицам. Недаром о выдающихся спектаклях по пьесам А.П. Чехова ходят легенды. Как, например, о спектакле В.И. Немировича-Данченко «Три сестры» в 1940 году. Видимо, ему уже в преклонные годы удалось что-то понять в драматургии Чехова. Но такое, повторяю, редко кому удавалось. Потому что Чехов невероятно многослоен. Он требует абсолютной простоты сценического поведения, не терпя даже малейшей многозначительности. В живописи есть такой термин - лессировка. Это особая техника, когда художник накладывает одну краску на другую, на нее – третью и т.д. А в результате рождается какая-то новая краска. Но в ней будут ощущаться предыдущие три. Лессировка – это тот самый метод, с помощью которого надо репетировать Чехова. И это неимоверно трудно!

Вы в своем театре ставите в основном произведения А.П. Чехова. Признайтесь честно: не устаете от него? Не в том смысле, что он вам надоедает, а в том, что он неимоверно сложен?

Никогда! Готов заниматься Чеховым всегда и везде! Если мне вдруг кто-то позвонит и предложит поставить какое-то произведение Чехова, я тут же побегу и начну работать. Скоро у меня начнутся занятия с английскими студентами. Я им предложил заниматься «Вишневым садом». Самое удивительное, что ты можешь изучить какие-то произведения «вдоль и поперек». Но, начав работать, обнаруживаешь такие новые слои, о которых ты раньше не догадывался. А через некоторое время находишь еще что-то новое. Так у меня было с «Чайкой». Я вник в нее и реализовал себя в ней настолько, что в ближайшее время не решился бы ставить еще раз. Я ее полностью «выкричал» из себя...

Чайка в проливной дождьЧайка в проливной дождь

Несмотря на то, что вы, как уже сказали, готовы ставить произведения Чехова всегда и везде, ваш театр иногда «позволяет себе» постановки не чеховских спектаклей. Чем это объяснить?

Поскольку мы находимся в музее А.П. Чехова, то вполне естественно, что основой нашего репертуара являются его произведения. Было бы странно, если бы дело обстояло иначе. Для меня Чехов – это писатель и драматург № 1, и любое его произведение, на мой взгляд, буквально «просится» на сцену. Поэтому вопрос заключается вовсе не в том, что Чехов может нам надоесть, и мы от него «устанем». Проблема в том, что сам Чехов может устать и поэтому нужно дать ему немножечко «передохнуть» от нас. Я считаю правильной тенденцией, когда главным автором для нас остается А.П. Чехов, а рядом с ним, так сказать, «примагниченные» им писатели, которые либо повлияли на его литературное формирование, либо стали его последователями. Руководствуясь этим, мы и решили продолжить театральное изучение русской литературы и драматургии на примере некоторых последователей великого писателя. К ним, в первую очередь, относятся, Александр Вампилов и Сергей Довлатов.

Сцена из спектаклья Сцена из спектаклья "Jamais"

Но вы ведь даже позволили себе написать и поставить свою пьесу. Причем, ее главными героями стали Антон Павлович и Лидия Стахиевна Мизинова, известная тем, кто интересуется жизнью и творчеством писателя, как Лика.

Да, мы всё время искали материал, в котором А.П. Чехов был бы главным действующим лицом. И у нас было несколько вариантов идей, связанных с такого рода спектаклем. Но мы всё же эти пьесы отложили в сторону, потому что они не показались нам «нашими». (Хотя были очень хорошие названия, например, пьеса замечательного драматурга Матея Вишнека «Чехов la machine»). Мы понимали, что живя в Мелихове, т.е. как бы рядом с Чеховым, мы должны создать собственную историю. И вместе с Татьяной Федюшиной её написали. И решили, что её действующими лицами должны стать сам Антон Павлович, его несостоявшаяся любовь Лика Мизинова и те окружающие их люди, которые принимали самое действенное участие в этой истории. Это Левитан, Суворин и Потапенко. Мы исследовали массу документов и выяснили, что информация очень разнится, порой одни и те же факты излагаются диаметрально противоположно. То есть исследователи сами изрядно запутались. Поэтому мы решили не следовать каким-то историческим анналам и не скрываем, что это – версия театра. В этой истории много фантазии, придуманного, мы рассказываем о нашем видении тех событий, в которых много неясного. Ясно здесь только одно: два человека были очень связаны друг с другом всю жизнь. На столе кабинета женатого человека Антона Чехова в ялтинском доме стояла фотография Лики. А Лидия Стахиевна, вышедшая замуж за известного режиссёра Александра Санина и уехавшая с ним в Париж и намного пережившая А.П. Чехова, до самой своей смерти держала на своем столе портрет Антона Павловича. Но люди, настолько связанные друг с другом, так и не оказались вместе».


О ЧЕХОВЕ МИХАИЛЕ АЛЕКСАНДРОВИЧЕ И «ЧАЙКЕ»

Теперь вспомню о другом Чехове – Михаиле Александровиче. Слышал, что еще в ГИТИСе вы увлеклись его творчеством. Как это произошло?

Да, меня всегда привлекала личность Михаила Чехова. Но началось это увлечение еще до ГИТИСа, когда я прочитал бледную копию книги о Михаиле Александровиче. В результате это сильно в меня «запало». И в мастерскую к Л.Е. Хейфецу я пошел еще и потому, что он – ученик М.И. Кнебель, а она – ученица М.А. Чехова. Потом уже на курсе в ГИТИСе я занимался тренингами на основе метода Чехова. А впоследствии создалось международное сообщество, которое проводило школы по методике М. Чехова, в которых принимал участие и я. А потом мы: Сергей Юрский, Юрий Авшаров и я, - создали «Российское общество Михаила Чехова». Мы проводили тренинги, акции и школы. Я провел три школы: в Раково, в Юрмале, а в 1997 году - в Мелихове. Это было очень серьезное событие, которое театральные люди вспоминают до сих пор. Именно поэтому уже намного позже генеральный директор Мелиховского музея К.В. Бобков предложил мне создать в Мелихове театральный центр. Ему рассказали, что в 1997 году один парень очень интересно экспериментировал на Мелиховском пруду с «Чайкой». А сейчас спустя почти 20 лет мы это повторили, правда, немного в другом виде. Но, как мне кажется, не менее интересно.

Михаил ЧеховМихаил Чехов

Значит, вы начали свои опыты в области театра на пленэре в Мелихове еще в прошлом веке?

Каждая из наших школ была посвящена той или иной знаменитой роли Михаила Чехова. В Юрмале школа была связана с «Гамлетом». А в Мелихове мы решили взять за основу несыгранную роль. Дело в том, что Михаил Александрович репетировал роль Треплева в «Чайке», которую восстанавливал в 1916 году К.С. Станиславский. Очевидцы рассказывают, что репетировал он очень интересно! (Замечу, что первым Треплевым у Станиславского был Мейерхольд, а вторым – Михаил Чехов!) Но у него началась тяжелая психическая болезнь, и работа не была закончена. Тем не менее, мы посвятили его Треплеву театральную школу в Мелихове. Я попросил замечательного театрального художника Валерия Яковлевича Левенталя придумать пространство для «Чайки» в Мелихове. Он сказал, что это, безусловно, пруд. И мы поставили на воду пруда понтонный плот, а на него – красивую садовую беседку, которая плавала по пруду. Режиссеров было четверо, каждому из которых достался один акт спектакля. Зрители гуляли по разным площадкам, на которых шло действие. Кстати, поскольку на этой школе было представлено 14 стран, то и спектакль шел на 14 языках: русском, эстонском, шведском, французском, корейском и т.д.

Остались ли видеозаписи этого спектакля?

Только фрагменты. Кстати, на одном из них можно увидеть Олега Николаевича Ефремова, который приезжал на нашу школу.

Забегая вперед, спрошу: стал ли нынешний спектакль «Чехов. Чайка» неким «приветом» той?

Да, наверное, какая-то перекличка есть. Я именно тогда увидел, как прекрасно может прозвучать в Мелихове «Чайка». Кроме того, после того давнего спектакля у меня все время «чесались руки»: хотелось еще раз заняться «Чайкой». Ведь тот спектакль в рамках школы был сыгран всего два раза!

Ваша последняя по времени премьера была блестяще сыграна в конце прошлого сезона на природе Мелихова. Сделали ли вы для себя какие-то открытия, работая над «Чайкой»?

Я понял, что очень многое из того, о чём Чехов пишет в этой пьесе и с чем он хочет докричаться до нас, пока ещё не исследовано и не известно нам. Есть ощущение, что в «Чайке» скрыто ещё очень многое. Готовясь к постановке, я сделал для себя немало очень важных, на мой взгляд, открытий, которые касаются самого чеховского текста. И мне бы очень хотелось передать эти мысли зрителю по возможности максимально понятным языком. Главное – это то, что, на мой взгляд, пьеса абсолютно интимная, глубоко личностная: писатель «путешествует» внутри собственной души. И противоречие между Треплевым и Тригориным – это не столкновение классика с новатором, а борьба Чехова с самим собой! Оба писателя – это две ипостаси его самого, его внутреннего мира. Ведь и сам Чехов очень неоднозначен и противоречив, как писатель. Хотя нам и кажется, что он давно уже успокоился, надел пенсне и тихо работает в своем кабинете. На самом деле это иллюзия! Внутри него – буря, борьба, противоречия! Об этом свидетельствуют его произведения и, прежде всего, «Чайка»!

Сцена из спектакля Чехов. ЧайкаСцена из спектакля Чехов. Чайка

Ваш спектакль удивителен и даже фантастичен по форме. Например, Нина Заречная, играя пьесу Кости Треплева, становится пришельцем из космоса...

Это не просто наша фантазия или сон. Дело в том, что книга К. Э. Циолковского о полёте к другим планетам написана в тот же год, что и «Чайка». Поэтому в пьесе Треплева ощущается некий «космизм» Циолковского и чувство преклонения человека перед величием этого пустынного мира. В этом «спектакле в спектакле» есть даже прямые цитаты из Циолковского! Мы решаемся на это, потому что такие темы волновали людей в те годы, когда была написана «Чайка». Этим обусловлено и наше видение произведения Треплева в пространстве.


О МЕНТОРСТВЕ, КИБЕРНЕТИКЕ И ДОЧЕРИ ЛЕНЕ

Хотелось бы спросить еще об одной вашей творческой «ипостаси» - педагогике. Она для вас столь же важна и также увлекает, как режиссура?

Наверное, вторая часть моей души - это педагогика. Это меня увлекает так же сильно, как и режиссура. Но это – совсем другое. Мне доставляет огромное наслаждение, когда молодой человек, которому ты пытаешься помочь, что-то подсказываешь, вдруг говорит: «Я понял!» И делает что-то интересное и неожиданное. Я сейчас преподаю в ГИТИСе, и через мои руки проходят многие молодые режиссеры. Мне очень нравится педагогика. И, как мне кажется, у меня возникает хороший контакт со студентами. Более того, льщу себя надеждой, что мы становимся с ними друзьями в творческом смысле. И ни в коем случае – учителем и учеником. В процессе работы со студенами через некоторое время становится явно видно: один дисциплинированно выполняет все рекомендации, а другой делает что-то очень неправильное. У них своя «походка», они могут быть даже «хромоногими», но, при этом, они делают что-то очень талантливое, до чего я никогда бы не додумался. И я тогда испытываю настоящий восторг! Хотя это вовсе не означает, что именно они пробьются в профессии. Тут уж как судьба распорядится.

Владимир Байчер

А в чем состоит ваша педагогика? Вы действуете так же, как с актерами в своем театре?

Я в первую очередь пытаюсь понять человека, его мышление, его логику, отношение к проблеме. И мне это очень интересно! Потому что это совсем другое поколение со своими взглядами на жизнь, на людей, на театр, на любовь. И я всегда у них сам чему-то учусь. А иначе этим заниматься не имеет смысла. Поэтому педагогика – это профессия эгоистическая. Как в той шутке: «Что такое наука? Это удовлетворение своего любопытства за счет государства!»

Кстати, о науке. Как вы думаете: помогает ли вам в нынешней работе ваше первое образование, связанное с автоматическими системами управления?

Все время помогает. Мне кажется: это вовсе неплохо, что я умею решать сложные математические задачи. Это развивает аналитическое мышление.

Мы говорили о вашем умении распознать в человеке актера. А в своей прекрасной дочери Елене вы сразу увидели актрису?

Нет-нет! Вообще, самое трудное – это совместная работа со своим ребенком. Как папа, я ей, естественно, хочу добра и реализации ее творческих основ. Но я никогда не знал и не знаю, до какой степени она способная актриса. И даже стараюсь об этом не думать. Она ведет программу на Российском телевидении, играет в театре, хочет петь. И я пытаюсь ей в этом помогать. Хотя я никогда не хотел, чтобы она стала актрисой. И даже пытался отговорить. Но она захотела и, самое главное, доказала, что имеет право этим заниматься. И многим это нравится. И мне это радостно. Но сам я этого понять не могу. Мне трудно ею восхититься...

Дочь Елена в спектакле Дочь Елена в спектакле "Дуэль"

Вы говорили о том, что Чехов не может вам надоесть. А театр никогда вам не наскучивал?

Никогда. Были моменты отчаяния, когда я понимал, что не могу что-то сделать, что не дается материал, что не могу найти общий язык с артистом. И тогда хотелось бросить все к чертовой матери. Но не театр вообще. Но если так случится, что вдруг закроют все театры, то я найду, чем заниматься. Может быть, вспомню свою кибернетику...

Павел Подкладов
Издательство «Подмосковье» планирует познакомить своих читателей со всеми участниками фестиваля «Мелиховская весна-2016» и опубликовать на сайте интервью с руководителями и режиссерами театров.

Поделись!

Найди нас на Facebook

Вконтакте

Яндекс.Метрика